Я редко обольщаюсь, я редко радуюсь

Я редко обольщаюсь, я редко радуюсь

Я редко обольщаюсь, я редко радуюсь

Всемирно узнаваемый режиссер Кама Гинкас весьма редко дает интервью и редко говорит о собственной жизни.

— Язык, на котором вы сообщили первые слова, — идиш?

-Да. Мне было шесть недель, в то время, когда я был в гетто. В то время, когда было два года, мои родители убежали оттуда со мной. Нас прятали литовцы, каковые смертельно рисковали: я картавил, был весьма любопытен, первым бежал открывать дверь и входившего германского офицера в один раз задал вопрос Вос?..

Это на идиш свидетельствует Что?

— Он имел возможность принять это за Was и порадоваться, что мелкий литовец изучает германский.

— Вот-вот, черненький кахгтавый двухлетний литовец спешит учить германский (смеется)… Мы сравнительно не так давно были на гастролях со спектаклем Скрипка Ротшильда в Каунасе, откуда я родом. Это были особенные гастроли. Собственный спектакль я привез в город, где меня выручали и где меня, моих своих родителей и мой народ убивали, расстреливали, уничтожали. Около Каунаса лежат тридцать пять тысяч расстрелянных иудеев.

Среди них — моя бабушка, мой дядя и в полной мере имели возможность бы лежать я, моя мама, мой отец, но Всевышний и отчаянно храбрые люди спасли нас.

Позже из этого же города, в то время, когда началось дело докторов, моего отца-доктора и всю отечественную семью должны были вывезти в Биробиджан… Обошлось: отец уехал в Вильнюс, а Сталин погиб.

Я весьма обожаю Литву, а Каунас — самый литовский город. Спектакль Скрипка Ротшильда имел необычный успех. Целый зал с последними звуками спектакля, все семьсот человек в один миг быстро встали на ноги и продолжительно, неистово выкрикивали.

И понимаете, в этих восторженных аплодисментах было слышно еще что-то… Растолкую: незадолго до гастролей президент Литвы отказался ехать в Москву на 9 Мая, а литовский народ, как ни необычно, его не поддержал. Значит, в этом случае я, артисты, отечественный спектакль воображали Россию. А возможно, и второе: данный Гинкас — отечественный, каунасский иудей, что чудесным образом спасся, и это мы его спасли.

Вот что не считая признательности за художественное чувство было слышно в овациях.

На спектакль, само собой разумеется, пришли мои бывшие одноклассники, однокурсники. Внезапно раскрывается дверь, входит человек моего возраста и радуется мне. Я осознаю, что это кто-то из одноклассников, которого я почему-то не могу определить, и весело радуюсь в ответ. Меня задают вопросы: А вы понимаете, кто тот человек, с которым вы здороваетесь? — Нет. — В его коляске вас вывезли из гетто. Вот так.

Такая встреча… Он был тогда годовалым ребенком, а я — двухлетним. В их доме мы переночевали, в то время, когда бежали из гетто. Его отец и мать дали моим родителям коляску, в которой меня и вывезли.

— Исходное событие вашей жизни — нахождение в гетто, побег из него — не имеет возможности не отражаться на вашем творчестве.

— Таких исходных событий было два — то, о котором вы сообщили, но оно существует в подсознании, потому, что я конкретно ничего не помню. И второе: в то время, когда мне было четырнадцать лет, у папы произошёл инфаркт. Я внезапно понял тогда, что моего папы может не быть. Осознание того, что человек смертен, пришло рано. И весьма без шуток. Мне часто говорят, что в собственных спектаклях я эту тему обойти не могу.

Но мне весьма тяжело рассуждать о жизни, о себе, о людях, не учитывая этого, так сообщить, события.

— Одно из самых сильных ощущений на ваших спектаклях — необходимость светло сознавать, что жизнь включает в себя страдание, забвение и смерть. Эти стороны судьбы продемонстрированы как естественные и неизбежные составляющие.

— Я бы не стал употреблять слово составляющее, но вы весьма совершенно верно сообщили. Жить, думая, что данной составляющей нет, — обманывать себя. Либо быть не сильный.

Я, вслед Чехову, уважаю стоиков, каковые совсем не пессимисты, а, наоборот, сильные, мужественные, я бы сообщил, жизнелюбивые люди. Они способны обожать жизнь, не обращая внимания на то, что она из себя воображает.

— Вы не желаете сделать спектакль… о Холокосте?

— Фильм Перечень Шиндлера, что восхитил и прослезил полчеловечества, позвал у меня негодование. Он целый, от начала до конца, — фальшив. Спекуляция на тему, скажем, Чечни либо только что произошедшего Беслана ужасна.

Я израсходовал пять лет, для получения школы Товстоногова, и всю жизнь, дабы от нее избавиться

— Вы сравнительно не так давно отправились в Магнитогорск, дабы поддержать спектакль собственного ученика. Имеете возможность себе представить, что ваш преподаватель Георгий Товстоногов приехал в второй город поддержать вас?

— Товстоногов?! Товстоногов отправился в второй город на спектакль собственного ученика? (Смеется) Ну в случае если, скажем, в Австралию либо в Америку — быть может, он бы собрался. Но, потому, что мы, пока отечественный преподаватель был жив, в том месте не ставили, ни моих, ни Гетиных пьес, но, как и постановки вторых собственных учеников, Товстоногов ни при каких обстоятельствах не видел.

не забываю, Гета ставила в Малом дрянь театре, как мы тогда именовали сегодняшний театр Европы. Товстоногову необходимо было пройти мин. десять пешком либо проехать пара мин. на машине, дабы попасть на ее пьесы… Он как-то ни разу не додумался это сделать. Спектакль Вкус меда, поставленный в том месте Яновской, прошел 750 раз, но Г.А., само собой разумеется, не приходило в голову взглянуть его.

Мои же пьесы закрывались скоро, и мне хотелось бы думать, что он просто не успевал (смеется).

— Вы бы желали владеть таким же характером, какой был у Товстоногова?

-на данный момент второе время, не смотря на то, что и по сей день имеется такие. Но это тяжело. Хочется быть любимым — а для того чтобы человека не обожают, хочется быть хорошим — а таковой человек не хорош, хочется быть широким, а нужно внимательно смотреть за тем, как функционирует твое государство.

Но, лгу. Товстоногова обожали. Опасались и обожали. Это был небожитель. Себя я ни при каких обстоятельствах не ощущал вседержителем и небожителем. И, пожалуй, ни при каких обстоятельствах этого не желал.

Но! Более идеальной театральной автомобили, чем была в БДТ, я ни при каких обстоятельствах и нигде не видел. Это была воздух большой творческой сосредоточенности, замешенная на самоуважении театра, влюбленности актеров в Товстоногова и страха перед ним.

— Вы с некоторым наслаждением произносите слово ужас.

— Я говорю с восхищением, по причине того, что это давало потрясающие результаты. Никто никого не понукал. Любой делал собственный дело с удовольствием и боязнью порицания, которое вероятно лишь один раз.

Второго раза уже не будет.

— Вы практически военного обстановку обрисовываете.

— Солдат — подневольный, а у Товстоногова подневольных не было.

— Вы строите творчество и свою жизнь в некоей полемике с Товстоноговым?

— Творчески, мировоззренчески, в случае если желаете, экономически он так резко отличается от меня и во многом так далек, что строить собственную жизнь в полемике с ним нереально. Однако я навечно с ним связан. Он — мой преподаватель, мой папа. Я желал бы быть вторым — блондином, высоким и голубоглазым.

Но не могу — я похож на отца. Я израсходовал пять лет, для получения школы Товстоногова, и позже всю собственную жизнь, дабы от нее избавиться (смеется). Уже в начале обучения я желал купить другие ноги, второй скелет… Меня потрясало, как сделаны пьесы Эфроса — в том месте не было мышц, но был воздушное пространство.

Но я не могу оторвать пуповину, которая связывает с родителем. А в мировоззрении… я свободен от него.

Дом, в котором мы разговариваем, выстроила Гета

— Поведайте о вашей встрече с Генриеттой Яновской.

— Я поступал на режиссуру, и среди поступающих самоуверенных парней были и девушки. Была одна хорошенькая, бойкая, энергичная женщина, которая, как мне показалось, годилась в мой этюд. Позже и она меня заняла в собственном — я игрался человека, что на Северном полюсе делает полостную операцию самому себе (смеется).

В газетах писали о таком диковинном случае. А набирали студентов три педагога: Товстоногов, Хомский и Суслович. И нужно было писать, к кому ты поступаешь. Само собой разумеется, все желали поступить к Товстоногову, но в том месте так как — самый громадный конкурс, и в случае если напишешь, что желаешь поступить к Товстоногову, Суслович не заберёт и Хомский не заберёт. А вдруг напишешь, что желаешь поступить к Хомскому либо Сусловичу — Товстоногов уж точно не заберёт!

Генриетта и я тянули с этим до последнего. Нам казалось, что Суслович к нам прекрасно относится.

Внезапно перед последним туром выходит из кабинета помощник Товстоногова и говорит: Гинкас и Яновская, подойдите ко мне. Так в первый раз отечественные фамилии были объединены. Он сурово задал вопрос, из-за чего мы до сих пор не написали, к кому желаем поступить. И я, заикаясь, говорю: Хотя бы к Товстоногову.

Он: Хотя бы??? — Простите, я не хорошо владею русским языком, я желал сообщить Хо-тел бы (смеется)… А позже нам сказали, что нас приняли.

И мы шли вечером по Фонтанке и говорили об мастерстве, о театре, об Эрмитаже, из которого Гета не вылезала. (В случае если необходимо было отыскать Гету, ее искали на третьем, французском этаже Эрмитажа)… Дошли до ее дома. Начался ужасный ливневой дождь, и стало ясно, что мне уже не выйти. Ливневой дождь не прекращался, мосты начали разводить, а мы все говорили, говорили… И в то время, когда она увидела, что я от усталости перешел на литовский язык, внесла предложение: Кама, возможно, вы отправитесь дремать?

А это была коммуналка, в которой семье Яновских принадлежала одна помещение. Она легла к маме, а мне постелила на своем диване. Было мрачно, она не зажигала свет, потому, что ее мама легла дремать.

И в темноте возможно было услышать два женских голоса: Кама, ну снимите штаны! — Нет, я так — Ну так же некомфортно! — Нет, нет, я как-нибудь так.

— К персонажу вашего спектакля, Гурову, любовь приходит как наказание.

— Да. Любовь как наказание и испытание за то, что человек аж до сорока лет не знал ни жизни, ни себя, ни любви. Попросту не жил.

— Вы иногда так о себе не думаете?

— Ирина из Трех сестер говорит: Радостен тот, кто не подмечает, лето на данный момент либо зима. на данный момент я уверен: не живет тот, кто этого не подмечает. Поверьте. Я открыл это в Финляндии, в то время, когда ставил Чайку. Была весна.

Солнечных дней в том месте мало, и артисты в перерывах выходили из зала и подставляли собственные лица солнцу. Я был поражен.

не забываю, в то время, когда появился сын, я не воспринял это как чудо. Легко появились дополнительные хлопоты и часто кроме того весьма важные. В то время, когда появилась внучка — было весьма интересно, и лишь. Но всю эмоциональную сферу как постоянно занимал театр. И внезапно уже этим летом (мне шестьдесят четыре года) я заметил, понял, при чуде.

Гета посадила редиску. Какие-то невнятные зернышки, из полиэтиленового пакетика, приобретённые у случайной тетки! Из данной пыли, этого ничего на моих глазах появились броские, свежие, вкусные плоды.

Как вам передать чувство потрясения от этого открытия?!

Практически всю собственную жизнь я не подмечал природы. Не интересовался повседневностью — жил театром. Жил в весьма тяжёлых бытовых условиях, но они меня не тревожили.

Да и людьми, как видите, я интересовался мало… Это позднее, весьма позднее открытие.

— Значит, рядом был второй человек, что принимал жизнь действительно. И быт а также.

— Да. женщина и Мужчина сконструированы по-различному. То, что для мужчины легкий экспириенс, для дамы имеет важные физиологические последствия. Потому мальчики довольно продолжительное время, а кое-какие до самой смерти, так и не взрослеют. Легко обходят жизнь… И я во многом такой же.

Либо правильнее — был такой же. Само собой разумеется, все жизненные тяготы, во многом из-за моего характера, моей нетерпимости, как опытной, так и людской, ложились прежде всего на Гету.

С тем, с чем ей приходилось принимать во внимание, я не считался. Я ни при каких обстоятельствах не был ни у кого вторым режиссером, а она — была… Я хоть и сподобился пойти руководить самодеятельностью, но это был весьма продолжительный процесс — до тех пор пока я осознал, что это сделать нужно легко для выживания.

Я ставлю Насмешливое мое счастье, она, беременная, приходит ко мне на репетиции. Я уезжаю в Красноярск руководить театром, она оставляет ребенка, приезжает мне помогать. И незаметно делается неофициальным соруководителем театра.

В первые же дни ее приезда происходит суицид актрисы, психически неуравновешенной девушки. И в то время, когда нужно ехать в морг, дабы опознать тело, то кто едет? Не я. Едет двадцатидевятилетняя Генриетта Наумовна, только что родившая ребенка, только три дня назад приехавшая в Красноярск.

Вторая история. В то время, когда в 80-м году по сфальсифицированному делу арестовали отечественного приятеля Костю Азадовского и сослали его на Колыму, мы пошли проведать его мать. Она жила на пятом этаже, дом был без лифта. Мы зашли в подъезд. Лестница — ленинградская — тёмная.

Был вечер. Генриетта Наумовна сообщила мне: Знаешь, ты постой, отправлюсь я. Я не возразил. Я был ей весьма благодарен, потому, что мне казалось, что на каждом этаже в том месте стоит гэбэшник.

— Вот прочтут это интервью дамы и сообщат: Не мужской поступок — отправил жену в страшное место, а сам ожидал ее.

-Я не отправил, но я дал согласие. Это правда… А в то время, когда нужно было посетить невесту этого Кости, которая села в тюрьму из-за него, Генриетта Наумовна отыскала метод, как познакомиться с надзирательницей женской колонии, привела ее к нам к себе, угощала, говорила о детях, о мужчинах, о театре, о жизни. И договорилась с ней нелегально посетить отечественную подругу.

И посетила ее.

— Вам повезло.

— Этому Гинкису повезло, — сказала сестра Товстоногова, Нателла Александровна про отечественный с Гетой альянс. И это правда.

Вслед этому возможно отыскать в памяти еще пара показательных историй. Как-то в Ленинграде, еще студентами, мы ехали в переполненном автобусе. И какой-то мужик назвал меня еврейской мордой. Я опоздал отреагировать, как Гета сорвала с него шапку.

Мужик повернулся к ней, и она, повторяя: Ты сообщил — еврейская морда? — ударила ему в рыло кулаком с кольцом.

Либо история, случившаяся в Новгороде, где мы были проездом. Вышли из ресторана и видим, что двое парней бьют третьего — чудовищно, в кровь. Мы с другом начинаем осуждать дерущихся, а Гета в эту секунду выясняется между ними и начинает разнимать. Тут мы слышим, как один из бьющих говорит: Гета, ты ничего не знаешь, отойди!

С того времени считается, что в каждой драке, происходящей на территории СССР, Гету знают (смеется).

А данный дом, в котором мы разговариваем? Его выстроила Гета. Она была соавтором проекта, прорабом, сама возила кирпичи, доски и цемент, вникала во все подробности канализационной совокупности.

Я весьма обожаю данный дом.

Превосходные режиссеры, моего поколения болеют тем же, что и я. Возрастом

— Гамлет из вашего спектакля, поставленного в красноярском ТЮЗе, войдя в соприкосновение с судьбой, становился убийцей. убийствами и Распадом личности он платил за познание судьбы. Чем вам было нужно за это заплатить?

— О! Я не сошел с ума и не стал убийцей. Легко стал тверже, трезвее, возможно, умнее. Я редко обольщаюсь. Редко радуюсь. Редко радуюсь.

Это не восполняется.

Какая плата была у Чехова? Трезвость. Поверьте, это ужасная мука. У него в Трех сестрах имеется фраза Человек обязан верить либо искать веры, в противном случае жизнь его безлюдна. Чехов — не верил.

Он искал веру, но не обнаружил. Жизнь его была безлюдна, и он ее так и осознавал.

И еще могу сообщить: со временем приходит трезвое осознание границ. Границ судьбы, таланта, собственных возможностей.

Вот о чем я последнее время думаю. Мой отец был весьма упорный, энергичный, но — ограниченный человек. Было видно, как он бьется о границы собственных возможностей. Мама моя была весьма гениальна. талантливая мать и Красивая женщина. В ней было что-то артистическое, но мыслей — очень мало, не смотря на то, что она большое количество просматривала. Я весьма ощущаю те границы, в каковые генетически заключен от рождения. И питаю зависть к некоторым, возможно, не весьма глубоким, не весьма умным, но как бы бесконечным талантам.

Питаю зависть к моцартианству, пушкинианству.

Так как кроме того Достоевский — человек, пробивающийся через собственную ограниченность. Он продирался через собственный ужасное косноязычие, которое позже стало его стилем. Через мелодраматические обстановки, кровавые истории, истерических персонажей, ужасную безвкусицу он прорывался к философской глубине.

— Где проходит граница, за пределы которой вы не имеете возможность перейти?

— Я знаю, из-за чего и как я делаю пьесы.

-Вы больше сами для себя не являетесь сюрпризом?

— Редко. Вот стул (показывает на стул, на котором я сижу) — он делается из такой-то древесины. В случае если желаете ампирный, то необходимо такое-то лекало. И будет роскошный, потрясающий стул, и многие возразят — это мастерство, и заплатят огромные деньги.

Но я желал бы вскрикнуть: А давайте сделаем стул, а? И делать его, как первый раз в жизни. Но этого уже не будет.

— Но мы же знаем черновики Пушкина — в том месте ремесла не меньше, чем воодушевления.

— Важные, превосходные режиссеры моего поколения болеют тем же, что и я. Возрастом. И некуда не убежать.

— Куда ни повернись — везде ты сам?

— Да. Но и Пикассо, и Шагал последние двадцать, в противном случае и тридцать лет, не хотя того, тиражировали себя — рука против воли вела по привычному пути. Воображаю, какую это вызывало у них муку. Я пробовал поворачиваться и без того и эдак, уйти от пьес, позже от прозы, позже от слов.

Ставил Полифонию мира, но, само собой разумеется, это так же, как и прежде был я. Поставил Сны изгнания, спектакль по картинам Шагала, но и это — я. Выпустил сказку, Золотой Петушок — и это опять был я… Не смотря на то, что… Я знаю, что в этот самый момент и в том месте имеется нащупывание чего-то нового. Но критика не подмечает. Это огорчительно, не смотря на то, что в действительности не имеет значения. (Смеется)

— Не забывайте, в то время, когда в последний раз вы испытывали не то дабы счастье — это неправильное слово, но — настоящую эйфорию?

— (продолжительная пауза) Моя полурусская внучка, умная, прекрасная, гениальная, которую я весьма обожаю и с которой практически не общается ее папа, внезапно сообщила: Я желаю изучать иврит. Это была если не радость, то потрясение.

— Мы говорили о переломе, что случился в вашей жизни, в то время, когда вы осознали, что не подмечали крайне важных, возможно, самых серьёзных вещей, будучи заняты лишь мастерством. Сейчас наступил момент практически полного знания собственных пределов и возможностей, в котором, само собой разумеется, значительная часть печали. Имеете возможность себе представить, каким будет следующий этап?

— К сожалению, весьма несложным (смеется). Ясно… Человек рождается, озирается, начинает ощущать и видеть — комар кусается, муха летает и жужжит, девочка верещит, дама кормит ребенка. Позже человек взрослеет. Он видит — у дамы имеется линии, и она хороша, а имеется еще мужчины, каковые также интересуются данной дамой… Позже — угасание.

Ну, комары кусаются, дамы кормят грудью, у них бывали линии когда-то, а у большинства и по сей день имеется, но это практически перестает иметь значение.

— Так как вместо этого человек что-то получает.

— Да. Покой. А покой для молодого человека, желающего быть живописцем, — практически правонарушение. Надеется отрезать себе ухо, кашлять туберкулезом, сидеть в колонии (смеется) Вот храбрец Табакова рубил шашкой мебель — и я весьма его осознавал. А в то время, когда продолжительно проживешь в подвале и не то что сесть, а практически лечь не на что, то… А тебе уже больше сорока… А позже тебе уже пятьдесят и больше, а ты все живешь на каком-то скрипучем диване и осознаёшь, что уже желаешь кресло, эргономичный диван, натертые полы.

И не только не желаешь рубить шашкой мебель, но кроме того и передвигать ее! Дабы было наконец что-то стабильное. Так как жизнь зыбкая, в особенности жизнь человека, что занимается театром, в особенности лично моя…

Вот данный дом (стучит по стенке) имеет количество, форму. И он, Всевышний даст, простоит лет пятьдесят, может, и больше. В противном случае, что я сделал, — то ли это имеется, то ли нет… Кому-то нравится, кому-то не весьма, кому-то близко, кому-то нет… Я не тороплюсь кому-то нравиться, но так как и тебе самому так и неясно — ты чего-то стоишь либо нет?

И до какой степени?.. А с возрастом может прийти покой. И многие вещи тебя перестают тревожить, нервировать, доводить до сумасшествия. Тут, на данной даче, где мы с вами сидим, бывают потрясающие вечера. А вдруг в пять утра выйти на улицу! Туман, чистый воздушное пространство, свет изменяется в окне, и все время вторая картина… Этого наслаждения я не знал раньше. Это связано с возрастом, но и с тем, что противоположно наказанию, о котором мы говорили.

Это вознаграждение.

Я редко кричу! | EvilArthas


Записи каковые требуют Вашего внимания:

Подобранные по важим запросам, статьи по теме: