Интервью с андреем максимовым

Интервью с андреем максимовым

Интервью с Андреем Максимовым

— Из-за чего вы, взрослый важный человек, внезапно занялись темой любви? — А какой темой обязан, на ваш взор, заниматься взрослый важный человек?

— К примеру, Евгений Киселев также весьма взрослый и весьма важный. Он политический аналитик. — Превосходно. Любой делает то, что ему весьма интересно. По хронологии оказалось так, что я женился и с этого момента начал заниматься темой любви.

Семь лет назад на «Эхе Москвы» показалась моя программа «Диалоги о любви». Все, что я писал и пишу, также получается о любви — как-то само собой. Мои пьесы о Екатерине и Ленине II также так как оказались о любви. — Серия ваших бесед в одном из изданий проходила под рубрикой «Правила любви». Это практически заявка на то, что вы постигли определенную теорию.

По окончании того как вы совершили пара сотен бесед на эту тему и написали пара книг, вы имеете возможность назвать себя экспертом в области любви? — Нет, вы воображаете, что я вам на данный момент отвечу: «Да. Могу. Я закрыл тему»? Эта тема бесконечна, это жизнь. Началось все с книжки «Амурные игры на свежем воздухе».

Воздействие происходит в семнадцатом веке, папа пишет сыну письма, в которых растолковывает, как соблазнить даму. Само собой разумеется, это в какой-то степени стеб. Моему сыну полтора года, и это не означает, что я могу ему сообщить: «Андрюха, с девками нужно поступать так: Выучи — и вперед». Была такая эра рококо, от которой остались «Страшные связи» и «Манон Леско». Тогда всех весьма тревожила страсть, все о ней говорили, все ее обсуждали. Сейчас людей интересует либо политика, либо программа «Про это».

Сами взаимоотношения между женщиной и мужчиной мало обсуждаются. Мне думается, это неправильно. Это огромная часть судьбы, для меня весьма увлекательная. — Вы не ощущаете себя неудобно, в то время, когда задаёте вопросы собственных гостей о личной жизни? — Я не лезу в том направлении, куда мне лезть не нужно. — Исходя из этого вы с таковой легкостью говорите про собственную семью? — Я не говорю о том, что глубоко.

Вспоминается первый вопрос, что я в собственной жизни получил от журналиста: Я только-только показался на экране. Раздается звонок: «Это вас тревожат из газеты такой-то. Мы берем интервью у известных телеведущих». Само собой разумеется, я был польщен, поскольку у меня было всего три эфира. «Слушаю вас». — «Вы не сообщите, какая ваша любимая поза с женой?» Человек — это Божественное существо.

Божественное существо обожает, а социальное существо борется за права. Нужно меньше сказать про борьбу за права. — Но так как мы все живем в обществе, от этого некуда не убежать. Вы как-нибудь определяете собственный социальное положение? — Какие конкретно у вас имеется варианты? — Режиссер, драматург, литератор, знаменитый телеведущий… — В свое время я был удивлен могилой Чаадаева.

На ней написано: «Петр Яковлевич Чаадаев». И все. А рядом чье-то еще надгробие, на котором перечислены все титулы — что-то наподобие «кандидат наук, заслуженный кто-то в том месте»: Я своим студентам, будущим телевизионным журналистам, все время пробую растолковать, что нельзя брать интервью у человека как у социального элемента. Все, что идет от должности, — это все неинтересно.

Весьма интересно то, что идет от семьи, от дома, от каких-то размышлений. — Все равно до тех пор пока человек не достигнет определенной ступени в обществе, он не будет приглашен на эфир. — Что такое социальное положение? У меня был, к примеру, философ Гачев. Он профессор . Это, возможно, его социальное положение?

Но он просто человек, что целыми днями думает и записывает собственные мысли. Он мне значительно занимательнее, чем Касьянов. Не по причине того, что Касьянов нехорошей, а по причине того, что на нем такое количество масок, что с ним значительно неинтереснее говорить, чем с Гачевым, что ведет себя мало необычно и всегда смотрит мимо камеры.

У нас утрачены ориентиры, у нас ориентиры не Божественные, а социальные. Мне, к примеру, было весьма интересно говорить с Дмитрием Певцовым, по причине того, что он значительно глубже того, что думает о нем социум. — Певцов — узнаваемый человек. Вы имеете возможность пригласить на эфир людей, которых только бог ведает? — Мне необходимо, дабы каждую семь дней у меня были одна-две звезды — для поддержания рейтинга передачи.

Но вот, к примеру, журналист Борис Минаев напечатал очень способное интервью со собственными детьми. Какое у них социальное положение? Я также пригласил на эфир троих пятнадцатилетних парней.

Они — никто, и они меня потрясли. Я их задал вопрос: «Путин к вам приходит и в поход предлагает пойти. Отправитесь с ним?» Они заявили, что отправятся, по причине того, что он точно знает все дорожки, он же кагэбэшник.

Я не могу себе представить, дабы я в их возрасте имел возможность про главу страны так сказать. Я совершил 500 эфиров, это около 450 гостей.

И мне уже хочется поболтать легко с людьми. — Вы имеете возможность пригласить на эфир человека, что вам не нравится? — В то время, когда я четыре года назад пришел на «Эхо начал» и Москвы делать «Диалоги о любви», Сергей Бунтман, помощник главреда, сформулировал потрясающий принцип, которого я постоянно придерживаюсь: «Запрещено приглашать людей, которым ты не можешь пожать руку». — Если вы ощущаете, что не нравитесь человеку, у которого берете интервью, вы что-нибудь пробуете предпринять? — У меня не было таких случаев. Общение в эфире — необычное общение.

Все, кто приходит на эфиры, весьма нервничают. Они знают, что находятся всецело в твоей власти, — все, от суперзнаменитых актеров до политиков. — А вы чувствуете собственную власть над ними? — Нет. Сначала был таковой кураж: «Кто ты? Десять премий у тебя? Ну держись».

На АТВ намерено учат, что ты не должен злоупотреблять собственной властью. Достаточно было этих уроков и того, дабы моя мама несколько раз сообщила: «Как тебе не стыдно, ты же с гением говоришь». И я осознал, как нужно себя вести. — Вас, возможно, довольно часто задают вопросы про ваш внешний вид? Как появился ваш имидж: очки, борода, прическа? — До тридцати семи лет это именовалось «Андрей Максимов». Сейчас это начало называться имиджем.

Все, что на мне имеется, позвано необходимостью. Очки я ношу со второго класса. Борода осталась от холостой судьбы, в то время, когда крайне важно было иметь возможность ежедневно не бриться. (По большому счету, ежедневно бриться — это отвратительно).

А прическа у меня такая, по причине того, что я не обожаю, в то время, когда чужой человек, в особенности мужчина, прикасается к моей голове. Я ни при каких обстоятельствах ничего специально не предпринимал, дабы как-то различаться от вторых. — Из-за чего вы помещаете собственный портрет на ваши книги? — А вы как думаете? Ко мне возможно по-различному относиться, но, по-моему, я не создаю впечатления человека, что из тщеславия печатает собственную фотографию на обложке.

Я замечательно осознаю, что мое лицо более известно, чем фамилия. Портрет помещается, дабы реализовать книгу. — Ваша супруга из Ленинграда. Имеется какие-нибудь особенности в супружеской жизни с ленинградкой? — В то время, когда моя супруга знакомила меня со родственниками и своими друзьями, она сказала: «Он по большому счету из Москвы, но на москвича не похож». Для ленинградцев москвич — это диагноз. У Ларисы в том месте потрясающие приятели. Самая необычная история случилась с Ларискиным одноклассником Сережей Руденко.

Сережа женился весьма рано, родил ребенка, был милиционером, следователем, позже стал банкиром. Незадолго до кризиса Сережа реализовал банк и стал весьма богатым человеком. Он звонил Лариске и сказал: «Я не знаю, для чего мне жить. У меня все имеется». Два года человек лежал на диване и просматривал философскую литературу.

в один раз он поразмыслил, что люди весьма обожают грызть сухарики, но никто до сих пор не поставил сушение сухарей на промышленную базу. Сережа придумал наименование «чапаевские сухарики», либо «чапсы», и начал их делать. На моих глазах человек из ничего, из лежания на диване придумал дело.

Он взял патент, и сейчас он — единственный человек в Российской Федерации, что может на законном основании сушить сухари. Сейчас Сережа ходит с РУОПом уничтожать соперников, каковые производили нелицензионные сухарики: у него же патент! — И как ваша супруга привыкала к Москве? — В то время, когда мы приезжали в Москву и на Ленинградском вокзале брали такси, она плакала и сказала: «Неужто вот тут я буду жить?» Неспешно привыкла.

Тут еще не второстепенную роль сыграло то, что в Ленинграде трагически погибла журналистика. Лариса была видным в Ленинграде журналистом, первой ленинградкой, которая забрала интервью у Ельцина. А на данный момент в том месте платят деньги лишь две газеты.

— Чем сейчас занимается ваша супруга? — Она шеф-женщины «и редактор Мужчины» на АТВ. — Как вы думаете, что для большинства людей есть главным стимулом в жизни? — Деньги и любовь. В людской жизни вторых стимулов нет. Я полностью уверенный в том, что мужчина таковой, каким его желает видеть дама. В случае если дама желает, дабы мужчина был богатым, она не должна удивляться, что он стал вором. Если она желает, дабы он был известным, она не должна удивляться, что он стал сволочью.

Моя успех пребывает в том, что моя супруга желает меня видеть таким, как, мне думается, верно. Если бы она меня желала видеть вторым, я был бы вторым. Я не пологаю, что совершу что-нибудь такое, что моей жене быстро не понравится. Я ставил спектакль про Екатерину и в первый раз не позвал Ларису ни на одну репетицию.

Я желал позвать ее тогда, в то время, когда все готовься : свет, костюмы. И это было важным стимулом чтобы все закончить. Иначе, я осознаю, что она мной гордится. На мой спектакль «Пастух» пришли внезапно все демократы, а также Чубайс.

Он же из Ленинграда и знает Лариску весьма в далеком прошлом. Чубайс подошел к Лариске и сообщил: «Твой супруг — супер!» Другими словами стимул не в том, дабы Чубайсу понравиться, а дабы человек подошел к жене и заявил, что супруг молодец. В молодости большой стимул — слава. О, как хотелось пройти по улице, дабы тебя все выясняли! Казалось, что это счастье.

Мы с Валей Юмашевым были родными приятелями в молодости. И мы распланировали на полном серьезе, дабы во столько-то лет нас знал город, во столько-то лет — страна, во столько-то лет — всю землю. По большому счету, я считаю, что, в случае если человек в шестнадцать — двадцать лет не желает быть известным, у него ничего не окажется. — Рождение сына что-то поменяло в ваших отношениях с женой? — Отечественные отношения с женой постоянно совершенствуются с каждым днем.

Обязан согласиться, что я в первоначальный раз живу с дамой так продолжительно и планирую жить дальше — возможно, до конца жизни. Я не могу сказать, что именно рождение ребенка что-то поменяло в отечественных отношениях. Моя супруга — это часть меня. Смогут ли ваши взаимоотношения с вашей рукой измениться в связи с чем-то?

Всем хорошим во мне я обязан жене собственной. И не только во мне, но и на мне. Она меня одела, обула, приобрела мне главное и: модные очки — моя супруга дала мне полную уверенность в том, что жизнь идет верно. Перед тем как мы поженились, мне все время казалось, что все не так, что от меня уходят, что жизнь проходит: Вот уже и Лермонтова убили, вот Грибоедова, вот уже Пушкина.

А я все живу, никак ничего не начну: на данный момент меня нереально сбить ничем. Раньше каждая неудача в театре, в газете сбивала меня с ног, я падал. А на данный момент я сижу как в танке. Лишь весьма страшно за семью. — Как вы вычисляете, папа может вылепить из ребенка все, что угодно, по собственному произволу либо в человеке что-то заложено от рождения? — В то время, когда я в первый раз заметил собственного сына, у меня появилось чувство, что в нем уже все имеется.

Ребенок — это не холст, на котором ты пишешь красками. Это мозаика, которую необходимо верно составить, дабы что-нибудь оказалось. Мы с женой заключили , что для человека серьёзны две вещи: дабы он верил в Всевышнего и чем-нибудь весьма увлекался. Мой папа всю жизнь писал стихи, был журналистом. Но он ни при каких обстоятельствах не делал того, за что ему позже имело возможность бы быть стыдно, в частности не подписывал письма против Пастернака.

В то время, когда началась перестройка, и все это начало открываться, я жил нормально. Я знал, что ничего для того чтобы про моего отца не будет. В то время, когда наблюдаешь на этого клопенка, не то дабы ты думаешь: как мой сын через два десятилетия… Но не хочется в его глазах смотреться каким-то мерзавцем, дабы он позже сказал: «Что же это ты, папаня, вытворял?» И это также стимул.

Мария Кувшинова

Диалоги при свидетелях с Андреем Максимовым 25.12.16


Записи каковые требуют Вашего внимания:

Подобранные по важим запросам, статьи по теме: