До гробовой доски и после

До гробовой доски и после

До гробовой доски и по окончании

Режиссер Гинкас — любитель ярких ощущений и явный ценитель неприятного чеховского юмора.

Кама Гинкас представил столичному зрителю последнюю часть трилогии «Жизнь красива. По Чехову» — спектакль «Скрипка Ротшильда». Первыми постановками чеховского цикла были «Дама и» Чёрный «монах с собачкой».

В отличие от тех двух пьес, премьера которых прошла в родном столичном ТЮЗе, мировую премьеру спектакля третьего было решено играться в далекой Америке, в Йельском репертуарном театре.

Обстоятельство для того чтобы необычного «режиссерского плана» остается не совсем ясной, но не более того. В конечном счете, премьерный спектакль, «обкатанный» и «проверенный» на американцах, возвратился к себе и прошёл в Москве.

«Скрипка Ротшильда» — рассказ мелкий, но неординарно «вместительный» для режиссерской фантазии. В нем имеется узнаваемые полутона и чеховские краски, смены настроений, устрашающе забавный авторский юмор, судьба и человек человека, уместившаяся всего на девяти страницах и раскрывающаяся так глубоко и светло, словно бы прочел толстенную биографию, — словом, все то, что неизбежно притягивает к Чехову театр.

Режиссер Гинкас — любитель ярких ощущений и явный ценитель неприятного чеховского юмора. Ему занимателен человек несложной, жалкий, мелкий, что под Б-гом ходит и не бросает вызов небесам, таковой, к примеру, как Яков Латунь. Занимательна его будущее, его смертность, его страдания, весьма простые и «через чур человеческие».

В противном случае для чего тогда обращаться к Чехову, лирику и бытописателю?

Яков Иванов — главный герой чеховского рассказа «Скрипка спектакля» и Ротшильда Гинкаса. Он несложный русский мужик, здоровый и неотёсанный. И работа его требует физической выносливости и грубоватого подхода: Яков — гробовщик. В мелком захудалом городе, где живут одни старики, его прозвали Латунью. Из-за чего, он сам не ведает. Живет себе, строгает гробы на заказ и постоянно находится в нехорошем размещении духа. Работы мало — в городе редко кто умирает, хоть и старики.

Обидно кроме того, поскольку от таких застоев одни убытки выходят…

Латунь (превосходная работа Валерия Баринова) — мастер собственного дела. Его дом, состоящий всего из одной помещения, целый вынужден свежевыстроганными гробами различных размеров и форм (живописец — Сергей Бархин). Он умело шныряет между ними, как будто бы умелый уличный торговец, желающий сбыть собственный товар по удачной цене, демонстрирует все достоинства и нюансы прекрасно выполненной работы.

Вот гробы для несложных мужиков, вот эти, красивее, — для дам и добропорядочных, а эти мелкие, похожие на скворечники, — детские гробики, пустяшная работа. «Согласиться, не обожаю заниматься чепухой», — с презрением подмечает Яков, перекладывая в собственных огромных ручищах маленькие древесные коробочки.

Изготовление гробов выясняется не единственной «любовью» скупого Латуни. Не считая главного труда, маленький доход приносит ему кроме этого игра на скрипке. Более того, он замечательно играется на скрипке.

Он одарен. Зная о его музыкальном таланте, гробовщика время от времени приглашают играться в маленький иудейский оркестр на свадьбах.

Скрипка продемонстрирована в спектакле в виде простой пилы для резки дерева. В ночные часы, в то время, когда на душе у Якова не редкость особенно тоскливо и мрачно, он берет скрипку в собственные неотёсанные мозолистые руки, прижимает к груди, и от звуков, издаваемых задетыми струнами, делается мало легче и ярче.

Примечательно, что в спектакле сам Латунь на скрипке не играется, за него это делает иудей-флейтист Ротшильд (Игорь Ясулович). Долгий и вертлявый, похожий на какую-то необычную птицу, забирается он на самый большой сук дерева либо садится на крыше самого большого дома и пиликает себе смычком по металлической резьбе, издавая страно разнообразные заунывные мелодии. Думается, что эти чудесные переливы звучат где-то глубоко в душе Якова.

Игорь Ясулович выстраивает потрясающий воображение рисунок роли собственного персонажа. Неповторимой птичьей пластикой, всей собственной вытянутой, долговязой фигурой, суетливой и одновременно трогательной манерой игры актер получает полного соответствия внешнего и внутреннего самочувствия Ротшильда. То он прохаживается гордой, павлиньей походкой, отвешивая емкие авторские чёрта в адрес гробовщика Латуни, то внезапно, подмечая грозную фигуру Якова, как словно бы значительно уменьшается в два раза, преобразовываясь в мокрого, ощипанного петуха, и носится, поджав хвост, по сцене, меж леса выстроенных в ряд гробов, прячась от смертельной опасности.

еврея гробовщика Ротшильда и Взаимоотношения Бронзы складываются непросто. Худой, робкий, безобидный иудей всем своим «щекотливым» видом приводит к непреодолимому отвращению Якова Латуни. Особенно его злит то, что данный «проклятый жид» кроме того самое радостное умудряется играться жалобно.

Ротшильд — флейтист из того самого иудейского оркестра, в котором временами подрабатывал Латунь. И еще Ротшильд — единственный смертный, сумевший разглядеть в этом жёстком, неотесанном, как полено, мужике красивый талант.

Ротшильд как будто бы не подмечает ненависти и всей грубости, с какой относится к нему Яков. Иудей сносит нескончаемые тумаки и ужасную брань, учиняемые гробовщиком. Он видит в Якове лишь данный никем не оцененный, неосознанный, подавляемый талант и бесполезно пробует спасти его.

Иудей опять и опять приходит к Латуни в надежде, что тот согласится сыграть на очередной свадьбе, но любой раз приобретает резкий отказ.

Якова больше заботит постоянный ущерб, вызванный несметным количеством и отсутствием покойников выходных и праздников дней, в каковые грешно трудиться. И вот сидит он ночами за столом, гневно щелкает квитанциями и записывает в собственную книжку убытки, коим нет финиша. И всегда он кладет рядом с собой в постель скрипку и утешается ее щемящим, пронзительным стоном, издаваемым в кромешной темноте ужасной помещения.

Так, без всякого смысла, проходят его дни, месяца, годы…

Среди бессчётных гробов, верстаков, остального и рубанков хозяйства, населяющего ветхую избу Якова, имеется еще один, как он выражается, пре’дмет. Таковой негромкий и практически неприметный. Это Марфа, супруга Якова Латуни. Говоря о скромном собственном житье-бытье, Латунь легко причисляет ее к предметному миру собственного жилища.

Так и именует попеременно, и, лишь лениво говоря о предмете, переводит пальцем от печи к двуспальной кровати, от гробов к Марфе.

Полвека прожили они бок о бок: Яков колотил гробы, вел хозяйство, бил иудея, подсчитывал убытки, а Марфа… легко всегда была рядом. Лишь по окончании смерти старая женщина Латунь внезапно отыскал в памяти о том, что у него была супруга.

Маленькое, милейшее существо по имени Марфа в страно щекотливом и узком выполнении Арины Нестеровой — самый пронзительный и милый образ спектакля. В начале, в то время, когда все персонажи занимают собственные места на сцене, появляется негромкая маленькая дама в тёмном платочке и ветхом поношенном платье. Она как будто бы по привычке усаживается между гробов — в том месте ее место — и оттуда, съежившись, только иногда подает негромкие реплики своим кротким голоском.

А Латунь-Баринов тем временем, потея и задыхаясь, все жалуется на убытки, нервничает, кричит на иудея и проклинает жизнь, не обращая никакого внимания на собственную старая женщина. На время этих пламенных монологов неординарно замечательный темперамент актера подчиняет себе одновременно и весь обьем сцены, и широкую зрительскую аудиторию.

Вскорости Марфа занемогла, но все равно вела хозяйство, таскала воду, топила печь, рубила дрова, стряпала. «К вечеру же слегла. Яков целый сутки играл на скрипке; в то время, когда же совсем стемнело, забрал книжку, в которую ежедневно записывал собственные убытки, и от скуки начал подводить годовой результат».

«Яков, я умираю…» — еле выговорила Марфа. Латунь поглядел на нее, как будто бы в первоначальный раз за долгие годы, и увидел, что лицо Марфы розовое от жара и какое-то неординарно весёлое и ясное, как словно бы она счастлива, что наконец умирает. Счастлива, что уходит от него — от Латуни, от его подсчётов и бесконечных гробов.

Сама Марфа проговаривает авторский текст, и слова эти в первый раз звучат в ее устах с уверенностью и четко.

На следующий сутки Марфа погибла, и Якову в первый раз пришла в голову идея, что он ни разу не пожалел, не приласкал ее, не додумался приобрести ей платочек либо принести со свадьбы чего-нибудь сладенького. Она жила с ним в одном доме, как кошка, и относился он к ней, как к кошке. Он сам по себе и она как словно бы также.

Латунь сам сколотил для Марфы гроб, при ней же, еще до ее смерти. И написал в собственной расчетной книжке по привычке: «Марфе Ивановой новый гроб — 2 рубля 40 копеек». Осознание того, что он не так долго осталось ждать утратит жену, единственное живое существо, окружавшее его среди всех рубанков и этих гробов, приходит к Якову неспешно, час за часом.

Положив маленькую Марфу на древесную доску, забрав ее под мышку, он несет ее в местную поликлинику, в первоначальный раз хлопочет о ней, требует от пьяного фельдшера (Алексей Дубровский) срочного лечения и лекарств. Но поздно — «дела нехороши».

Лишь по окончании смерти жены Яков начинает вспоминать над собственной судьбой, корить себя за равнодушие и собственную невнимательность. Латунь как будто бы прозревает, начинает видеть вещи в противном случае, под другим углом зрения. Он думает о бесполезности и бесцельности прожитой судьбе.

Он лишь сейчас определил цену смерти.

Яков приходит на берег реки, к ветхой сухой вербе, где в юности они с Марфой коротали вечера. Он потерялся, он не находит себе места. Он напрягает память, пробует отыскать в памяти всю собственную жизнь рядом с женой.

И вот на сцене появляется образ Марфы. Она кокетливо идет по лежащему бревну, на котором сидит Яков, хихикает, снимает собственный старческий платочек, скрывающий яркие волосы. Яков рад, как ребенок, он подыгрывает позванному в памяти образу юный жены.

Он уже готов прожить жизнь еще раз, но уже по-второму…

Но весьма не так долго осталось ждать неуловимый образ юный девушки сменится прошлым — предсмертным видом старая женщина.

Марфа обращается к Якову с раздирающими его душу вопросами: для чего ты всю жизнь без устали строгал гробы, а не лодки, на которых возможно было бы по реке под сладостные звуки твоей скрипки? Для чего все это? К чему ты пришел?

Чего добился? С чем остался?

Латунь вспоминает над словами жены и, скоро прикинув, говорит себе, что, вправду, от лодок также была бы какая-то польза, лишний доход. Марфа мотает головой — не имеет возможности она слышать о деньгах, прибыли и убытках. Она призывает Якова прислушаться к сердцу, посмотреть себе в душу, услышать в том месте музыку, а не скрип гробовых крышек и холодное визжание пилы.

Яков мечется по сцене меж гробов, как будто бы загнанный в клетку зверь, он разбит, он раздавлен. Он все отыскал в памяти, все. И хорошенького белокурого младенчика — их с Марфой дочь, которая погибла давным-давно от заболевания.

Отыскал в памяти березовый лес и ветхий сосновый бор; отыскал в памяти, как по реке ходили барки, и что гусей сейчас стало меньше, чем было прежде. Отыскал в памяти о том, как обижал иудея и Марфу… «Летят у-у-утки…» — затянул было старик, словно бы сама музыка пробралась в его душу и излилась в тоскливой песне.

Убитый горем Яков разражается мучительным монологом: «Жизнь прошла без пользы, без всякого наслаждения, пропала напрасно, ни за понюшку табаку; в первых рядах уже ничего не осталось, а взглянешь назад — в том месте ничего, не считая убытков, и таких ужасных, что кроме того озноб берет…»

Захворал Латунь, целыми днями лежал и тосковал, и слезы катились из его глаз. Перед самой смертью он завещал собственную скрипку иудею Ротшильду.

Обращаясь к прозе, в особенности к прозе Чехова, театру нужно распознать и сохранить авторскую интонацию. Каме Гинкасу это удается. Режиссер не просто сохраняет настроение и чеховскую интонацию, он демонстрирует пример неспешного, вдумчивого прочтения текста.

Перекладывая прозу на язык театра, Гинкас получает чёткого звучания и осмысления каждого слова автора.

«Скрипка Ротшильда» — спектакль так же чеховский, как и гинкасовский. Тема напрасно прожитой жизни и неминуемо наступающей смерти — одна из любимых режиссером. Не пессимизм, не разочарование движут творческим выбором Гинкаса.

Легко он желает отыскать ответы на те же самые вопросы, что не давали спокойствия Якову Латуни: для чего люди постоянно делают не то, что необходимо? для чего мешают жить друг другу?..

И в его поиске — отзвуки той же музыки, глубокой и тоскливой, что игралась в душе гробовщика, одиноко сидевшего на берегу реки, по которой имели возможность бы плавать сработанные им лодки.

Очная Ставка — До гробовой доски (Выпуск 11)


Записи каковые требуют Вашего внимания:

Подобранные по важим запросам, статьи по теме: