Борис акунин: «убить фандорина?»

Борис акунин: убить фандорина?'убить фандорина?' 'убить фандорина?'

Борис Акунин: Убить Фандорина?

Я прекрасно осознаю, что у всякого человека собственная правда. И в данной правде имеет суть разобраться, чтобы выяснить что-то ответственное для себя, посмотреть на судьбу в противном случае. Исходя из этого злодеи, которых я обрисовываю в романах, бывают очень привлекательными.наглецы и Негры— Выпустив в свет сходу три толстых романа, вы не опасаетесь бесед, что Борис Акунин применяет труд литературных «негров»?

— Когда-то уже говорили, что за меня пишут «негры», сейчас не говорят. Не смотря на то, что я все время играюсь со жанрами и стилями, по каждой книжке видно, что они написаны одним автором. К сожалению, у меня, как и у любого человека, ограничен словарь, и это меня удручает. Все время спотыкаешься о какие-то метафоры и фразы, каковые применял раньше.

Приходится прибегать ко всяким сильным средствам. К примеру, ставить себя в твёрдые рамки какого-либо жанра либо речевой культуры. Ну вот, к примеру, «Детская книга». В ней ты обязан писать легко, светло, прозрачно.

Она отсекает каждый экстрим и декор. Либо «Шпионский роман», воздействие которого происходит в первой половине 40-ых годов двадцатого века. Это полностью коммунистический текст, написанный соответствующим языком. Я весьма не обожаю стилистику той эры.

У меня от нее холод идет по коже. Но это дало мне дополнительный заряд. Аналогичного пласта я раньше не трогал.

— Плюс фантастический роман?

— В том месте другие игры. Воздействие романа начинается в первой половине 80-ых годов двадцатого века. Я попытался отыскать в памяти молодежный сленг той эры — клешеные джинсы, суперрайфл, батники.

У меня память достаточно хорошая. К тому же я расспрашивал собственных привычных и сверстников. Я не забывал одно, кто-то — второе.

Вспоминать было смешно и безрадостно.

— Многие поразмыслили, что за вас пишут «негры», в то время, когда в один момент вышли два романа «Любовница смерти» и «Любовник смерти». Такое чувство, что их писали два различных человека.

— Это было в 2001 году, в то время, когда у меня кончился первый заряд энергии. Я почувствовал, что не могу уже писать так легко, как раньше. Отличие в стиле — сильное средство подбодрить себя.

Один из этих романов написан в удушающей декадентской манере. Все, кто просматривал либо пробовал просматривать, скажем, прозу Брюсова, осознаёт, какое это опробование. А второй, напротив, написан убогим языком необразованного ребёнка, что не может строить чей словарь и фразу складывается из четырех с половиной слов.

Мне нужно было максимально развести стили двух книг. В этом смысле опыт можно считать нужным и успешным. В сюжетном же смысле две те книжки оказались так себе, потому, что я через чур увлекся словесными играми.

— А перед тем как стать Борисом Акуниным, сами не подрабатывали литературным «негром»?

— Нет, я получал на судьбу литературным переводом, приходилось переводить большое количество муры. Причем я достиг в этом совершенства. Я переводил с магнитофоном в руках, диктуя начисто, со всеми символами препинания. Машинистке оставалось лишь перепечатать.

В час я переводил десять страниц, каковые возможно было позже не редактировать. Хорошая школа чтобы стать автором массовой литературы.

— Так вы почерпнули и многообразие жанров бульварной литературы?

— Как переводчик с японского я по большей части имел дело с важной литературой. Переводчик — это что-то водообразное. Ты обязан принимать форму того сосуда, что наполняешь.

Весьма хорошая школа для работы с различными стилями.

— Вы не опасаетесь, что расширение жанров, к каким вы обращаетесь, отшатнет от вас фанатов Фандорина либо любителей Пелагии?

— В моем ремесле, при том что я тружусь с массовой литературой, я не могу и не должен смотреть за реакцией читателей — что им нравится либо нет. Это связывает руки и лишает смелости, я бы кроме того сообщил — творческой наглости. В то время, когда делаешь что-то новое, без наглости запрещено.

Тут оглядка либо робость — вещи недопустимые.

— Из-за чего не печатаетесь в толстых изданиях?

— По причине того, что не пишу в этом жанре. «Новый мир» напечатал две мои пьесы, каковые возможно с громадной натяжкой отнести к красивой словесности. В том месте хоть какой-то предлог был. А так меня нужно, скорее, печатать в каких-нибудь глянцевых журналах.

Все жанры, не считая неинтересных— Сравнительно не так давно вы заявили, что напишете книги во всех жанрах, не считая эротики. Какая книга будет следующей по окончании детской, шпионской и фантастики?

— Весьма интересно было бы написать домашнюю сагу. Тем более что исторический фон страны дает для этого хорошую возможность. Меня, действительно, пугает количество.

— Жанры меняете, но кроме того храбреца детской книжки кличут Эрастом.

— Я заселяю собственный литературное пространство участниками одной семьи. Мне приятно думать, что все люди — братья и находятся в явных либо неявных родственных отношениях. К примеру, в фантастическом романе действуют два молодых человека, никак не связанных между собой. Но у одного из них фамилия Дарновский, а у другого — Дронов. По всей видимости, в этот самый момент не обошлось без Дорнов-Фандориных.

И в шпионском романе имеется такая линия.

— Аукаясь с русской классикой, сохраняете надежду избежать романа-эпопеи?

— Наподобие «Войны и Тихого» Дона «и мира»? Другими словами портрет не семьи, а страны на историческом фоне? Занимательная мысль. Я записал 14 либо 15 жанров, а про данный забыл.

Благодарю, учту.

— Что вы почувствовали, став успешным писателем?

— Я почувствовал себя свободным. Раздарил все галстуки, когда ушел с работы. Больше ни при каких обстоятельствах, надеюсь, не надену.

Просыпаться утром не под будильник — это громадное человеческое счастье. Во-вторых, тружусь тогда, в то время, когда мне этого хочется.

— Акунин, как вы написали в «Кладбищенских историях», это массовик-затейник?

— Ну и что в этом плохого? Я так как не насилую себя, не изображаю затейность. Я вправду обожаю всякие игры, так уж устроен. Любой вечер сижу и играюсь на компьютере.

Лучший для меня отдых.

— А в казино не играетесь?

— В казино — нет. Со мной сравнительно не так давно случился позорный случай. В прошедшем сезоне по окончании франкфуртской ярмарки отправился в Баден-Баден, отправился в известное казино, известное по «Игроку» Достоевского. И начал играть в рулетку. Победил на зеро, мне принесли кучу фишек. Я начал играть дальше и поймал себя на том, что клюю носом, засыпаю.

За зеленым столом! Мне это выяснилось совсем не весьма интересно. Рулетка — игра, в которой никак себя не покажешь, в том месте слепой случай.

Другое дело — покер. Наблюдаешь в глаза партнеру, угадываешь его психологию. Рулетка, если сравнивать с этим, игра тупая.

Вопросы читателей— Вы вычисляете суммарный тираж собственных книг в Российской Федерации и других странах?

— В Российской Федерации у меня 11 миллионов. Тиражи за рубежом сосчитать достаточно тяжело, но за миллион я совершенно верно перевалил. Перевели меня в тридцати с лишним государствах.

Как мне известно от агентов, книжки оптимальнее продаются в Англии, Германии и Польше. Из-за чего, не знаю. По всей видимости, это зависит от перевода либо издательской ситуации.

Но основная моя гордость в другом. Думается, я единственный современный русский автор, которого перевели на украинский. С наслаждением просматриваю данный перевод привычным вслух.

— Горадминистрация Соликамска интересуется, какой из ваших храбрецов вам красивее всего?

— Я симпатизирую многим храбрецам. Ближе всего мне по собственному устройству герой романа «Самостоятельное чтение» Данила Фандорин. Таковой немолодой резонер, что, в то время, когда нужно функционировать, обожает остановиться и поразглагольствовать о смысле бытия.

— Полинова Ольга из Новосибирска задаёт вопросы, не есть ли применение рассказа Куприна «Штабс-капитан Рыбников» в вашей книге «Алмазная колесница» плагиатом? И по большому счету, для чего это вам?

— Такие заимствования — вещь распространенная а также освященная хорошей традицией. Еще Шекспир (прошу прощения за параллель) брал узнаваемые зрителю сюжеты и обрабатывал их по-своему. «Алмазная колесница» не первый мой опыт таковой игры с читателем. Я впрямую цитирую Куприна, дабы ни у кого не появилось сомнений.

Если не помните текст Куприна, заберите, перечитайте и посмотрите, как я его перевернул и что с ним сделал.

— А в плагиате не обвиняли?

— Отчего же, я не забываю, как в начале моей литературной карьеры то и дело появлялся какой-нибудь частично начитанный критик и кричал: «Смотрите, „белый бульдог и Пелагия“ — это „Соборяне“ Лескова. Караул, грабят!» Либо «Коронация» — это «Остаток дня» Кадзуо Исигуро. Акунин считает, что никто не просматривал, а мы просматривали! Так ты приглядись, в том месте посвящение стоит: «К.

И.» А в «Белом бульдоге» — «Н. С.», другими словами «Николай Семенович», в смысле, Лесков. Игра в литературные аллюзии — это отдельный пласт, предназначенный для читателей с филологическим уклоном.

— Просматривали на различных языках, а перекличек больше с русской литературой?

— А как в противном случае? Мы довольно часто слышим, что Российская Федерация великая страна. Но суть в слова вкладывается различный в зависимости от того, кто их произносит. В то время, когда об этом говорят генералы и государственные деятели, они имеют в виду, что у нас большое количество бомб, ракет и нас должны опасаться.

У меня иное представление о величии страны. Оно определяется созидательным вкладом, что эта страна внесла в мировую культуру. Культура и имеется тот самый мед, что производит пчелиный рой называющиеся «человечество».

Вклад России в мировую культуру — это, в первую очередь, великая литература XIX века. Это то, что нас организовало. Конечно, как пишущий человек, я целиком и полностью нахожусь под ее действием и желаю, дабы другие также это ощущали.

— Ваш читатель Павлов Николай Иванович задаёт вопросы: будет ли Фандорин в будущих ваших романах бороться с советской властью? Не планируете ли убить его?

— Про будущее Эраста Петровича Фандорина сказать не буду. Это секрет.

— какое количество книг о Фандорине еще нам ожидать?

— По «генплану» должно быть еще два романа и два тома рассказов.

— А что за рассказы?

— Два тома рассказов завершат цикл. Один будет именоваться «Фандорин в десятнадцатом веке», второй — «Фандорин в ХХ веке». В том месте кое-что будет растолковано, прояснено в судьбе различных персонажей. Может, и целый проект предстанет в пара другом свете. Я еще точно не знаю.

Имеется различные варианты.

— А как дела с экранизациями?

— на данный момент выходит фильм «Турецкий гамбит». Перед этим на Первом канале пройдет фильм Леонида Парфенова про Русско-турецкую войну, о которой обращение в романе. В экранизации романа «Азазель» игрался юный актер Илья Носков.

В «Турецком гамбите» в роли Фандорина будет Егор Бероев. В «Статском советнике», что выйдет в апреле, играется Олег Меньшиков. Это весьма различные Фандорины.

Любой из них по-своему увлекателен. Мне ближе Фандорин в исполнении Меньшикова. Возможно, это разъясняется возрастной близостью с Фандориным того периода.

— А по большому счету ваше отношение к экранизациям, не жалеете о них?

— Нет, не жалею. Они входят в условия затеянного мною проекта. Легко я сейчас осознаю, что не нужно принимать их близко к сердцу.

Экранизация — это второе произведение.

— А ваши впечатления от «Статского советника» и «Турецкого гамбита»?

— Объективного впечатления быть не имеет возможности. Я писал сценарий. Меня уже с души воротит от этих сюжетов — надоели.

Но и тот, и второй фильмы сняты на полную катушку. Видно, что люди не пожалели ни денег, ни времени, ни упрочнений. Это у меня приводит к уважению.

А уж прекрасно ли оказалось, об этом делать выводы зрителям.

— Что по поводу экранизации «Азазеля» Полем Верхувеном?

— В то время, когда данный превосходный режиссер внес предложение мне сотрудничество, я, конечно, был счастлив. Но это было в далеком прошлом. Эпопея длится, длится и никак не перейдет в производственную фазу. Обстоятельство несложна: интерес к русской тематике в этом мире близок к нулю. Верхувену собрать деньги на данный фильм непросто. Он все время возводит строение, у которого то один фасад обвалится, то второй.

Он попросил у меня последнюю отсрочку до сентября 2005 года. В случае если попытка не пройдет, у меня имеется наготове другие предложения. Не смотря на то, что мне будет жаль.

Я просматривал верхувеновский сценарий, он хороший. И режиссер превосходный. Было бы весьма интересно взглянуть, что он сделает.

— Вы довольно часто говорили о мистических совпадениях, каковые начались с вашим писательством. Новые случаи показались?

— Практически несколько дней назад едем мы с женой в машине и говорим о том, какое имя должно быть у храбреца моего нового проекта. Это принципиально важно, по причине того, что, в то время, когда находишь верное имя, раздается таковой негромкий звон, и история начинает придумываться сама собой. Я говорю: фамилия у него должна быть Романов, и кликать его должны Алексеем. Алексей Романов. Супруга говорит: это как-то через чур легко. В машине сейчас бубнит радио «Культура». Внезапно оттуда раздается: «С вами ведущий Алексей Романов».

Честное слово, не придумываю. И сходу — дзинь! — слышу заветный звон, и дело стронулось с мертвой точки.

— А вам супруга оказывает помощь? Какую роль она играется в вашем творчестве?

— Она первый мой читатель. Это для меня принципиально важно, по причине того, что на ней я контролирую вещи, по поводу которых у меня имеется сомнения. В случае если отечественные сомнения совпадают, значит, дело швах, не годится, нужно переделывать.

Помимо этого, она редактирует мои книжки, она опытный редактор. Делает это отлично. Не говоря о том, что она сняла с меня все заботы, которые связаны с агентами, книжными издательствами, прессой и т. д.

Кухня национальной культуры— Как эксперта по японской культуре вас радует растущий интерес к ней у нас, включая любовь к Мураками и суши-барам?

— Как раз волна массовой культуры меня радует больше прошлого элитарного интереса к Акутагаве либо дзен-буддизму. То, что попадает в массовую культуру, остается на долгое время, входя в формулу национального менталитета. Самое надежное проникновение в чужую культуру — через материальные вещи. Я радостен, что Российская Федерация оценила японскую кухню, которую я обожаю много лет. Мода на Мураками пройдет, а мода на суси-бары (в японском нет звука «ш») останется, по причине того, что это вкусно и здорово.

К сожалению, это односторонний процесс. В Японии с русским культурой ничего аналогичного не происходит.

— Из-за чего, как вам думается?

— Не считая отечественных пианистов либо группы «Тату», ну, может, еще балета, японцы не знают русской культуры. Российское государство, к сожалению, не тратит денег и усилий на пропаганду отечественной культуры за границей.

— Вы исторический автор, пишете и о сегодняшней жизни под углом истории. Какой вектор развития России вы видите?

— Я отвечу, не смотря на то, что и не уверен, что ответ вам понравится. Я пологаю, что отечественное общество переживает на данный момент период неизбежный, но малоприятный. Период потери показателей демократического общества.

Народовластие, как мы знаем, держится на трех китах и одной акуле. Сейчас один из китов — аккуратная власть — поднялся на дыбы, принял вид вертикали и задавил двух вторых китов. Что касается акулы, другими словами журналистики, то зубы у нее повыдернули, и акула превратилась в какую-то рыбу лабардан-с. Как человек с историческим образованием я прекрасно осознаю, что это явление временное, продлится пара лет, а позже волна отправится в другую сторону.

Но для меня это период грустный.

— Вы заявили, что у русской литературы было особенное назначение в отечественной культуре. Возвратится оно когда-нибудь либо провалится сквозь землю окончательно?

— Возвратится в одном случае. В случае если в стране все будет не хорошо. Если не будет свободы, если не восстановятся обычные демократические механизмы. Особенная роль литературы в Российской Федерации постоянно определялась гнётом и несвободой власти, в то время, когда литература оставалась единственным клапаном, а автор брал на себя функции, не характерные сочинителю литературы.

По причине того, что автор не должен быть преподавателем судьбы, философом, экономистом и сказать, что делать и кто виноват. Это показатели литературы, существующей в условиях реакции. В случае если, не дай всевышний, у нас в стране такое случится, то, само собой разумеется, покажутся новые Солженицыны.

— А вы не просите жену, как когда-то Гумилев Ахматову, удавить вас, в то время, когда вы станете «пасти народы»?

— Я сам все время про это не забываю. Имеется такое искушение, не скрою. Заболевание возраста. Сперва подмечаешь, что злит молодежь. Это первый показатель.

Позже ощущаешь, что хочется всех учить жить. А вдруг у тебя много тысяч читателей, то удержаться тяжело. Приходится бить себя по рукам.

— В ваших исторических романах Российская Федерация — обычная страна, со своей структурой. У классиков XIX века Российская Федерация страшна. А у вас и полиция действенная, и сыск хороший.

Вы произвели в головах читателей контрреволюционный сдвиг, в случае если учесть, что последние полтора века русское общество живет сокровищем революции?

— Власть в Российской Федерации — это не что-то стабильное и застывшее. В том месте бывают разнообразные периоды и происходят различные процессы. Я не склонен ни демонизировать ее, ни делать чем-то священным. В случае если мы взглянуть на русскую историю, то заметим хватает периодов, в то время, когда власть была легко преступной.

А были периоды, в то время, когда власть, что именуется, честно старалась. От нее ничего больше не нужно. От нее требуется не совершенство, а честное старание, дабы она трудилась не в собственный карман, а на благо людей, каковые живут сейчас.

С моей точки зрения, Александр II, в царствование которого начинаются приключения Эраста Фандорина, — царь, что честно старался. Закончилось это не хорошо, но, на мой взор, эта фигура в русской истории со знаком плюс. У меня Эраст Петрович — человек, делающий весьма тяжёлую задачу. Он желает пребывать на национальной работе, не вступая в несоответствие с собственной совестью и с собственными представлениями о чести.

Ему не заморочишь голову. Он знает, что никакими высокими резонами о пользе отечества и благе родины нельзя оправдать подлость и гнусность. Но наступает момент, в то время, когда он видит, что власть делается преступной, и тогда он с национальной работы уходит.

— Неприятность национальных людей, которую мы видим и сейчас?

— Людям на национальной работе легко впасть в заблуждение. Для отчизны и неспециализированного блага совершим что-то дурно пахнущее — ничего, не для себя же. Но вещь в том, что от мерзости, кроме того благонамеренной, не будет пользы ни отечеству, ни человечеству. Мерзость может породить лишь мерзость. Так было всегда, так осталось.

И сейчас, думаю, это еще более актуально, чем во времена Александра II.

— И все-таки это пафос, а вот священник у вас в романах — не священик с картины Репина, и жандарм обычный.

— Если вы прочтете мой «Шпионский роман», то заметите, что и в НКВД трудились о-очень увлекательные люди. Я не склонен делать из людей карикатуры. Я прекрасно осознаю, что у всякого человека собственная правда. И в данной правде имеет суть разобраться, чтобы выяснить что-то ответственное для себя, посмотреть на судьбу в противном случае.

Исходя из этого злодеи, которых я обрисовываю в романах, бывают очень привлекательными. В случае если же вы задаёте вопросы о второй половине XIX века, то я обожаю данный период русской истории, в то время, когда страна двигалась в сторону роста людской преимущества. По причине того, что реформы Александра II были направлены именно на это.

И мне ужасна сталинская эра в первую очередь из-за ужасного покушения на эмоцию собственного преимущества, которое начало образовываться в отечественном обществе по окончании отмены крепостного права.

— Но по окончании Александра II пришел Александр III… И все же вы выбрали и эту неприятную для вас эру?

— Эраст Петрович Фандорин появился в Российской Федерации во второй половине 50-ых годов девятнадцатого века. Его жизнь проходит на фоне изменений, каковые были в стране. Сперва была одна полоса, позже вторая. Я показываю жизнь «добропорядочного мужа», что живет в различные времена — и хорошие, и нехорошие.

В одних условиях он ведет себя и живет так, в других — этак.

— Кто-то писал, что наступает время в жизни, в то время, когда направляться избегать двух вещей, — не заводить новые романы и не ссориться со ветхими приятелями. У вас оно не наступило?

— Не ссориться с приятелями, — до этого возраста я уже, думается, дожил. А до того, дабы не писать новые романы, — еще